
Пэйринг и персонажи
Метки
Нецензурная лексика
Заболевания
Кровь / Травмы
Обоснованный ООС
Отклонения от канона
Рейтинг за насилие и/или жестокость
Рейтинг за секс
Согласование с каноном
Насилие
Принуждение
Проблемы доверия
Пытки
Жестокость
Изнасилование
Рейтинг за лексику
Временная смерть персонажа
Приступы агрессии
Психологическое насилие
Психопатия
Канонная смерть персонажа
Депрессия
Навязчивые мысли
Психические расстройства
Психологические травмы
Расстройства шизофренического спектра
Тревожность
Покушение на жизнь
Боязнь привязанности
Характерная для канона жестокость
ПТСР
Аддикции
Паранойя
Экзистенциальный кризис
Панические атаки
Потеря памяти
Антисоциальное расстройство личности
Сумасшествие
Боязнь прикосновений
Апатия
Тактильный голод
Психоз
Психотерапия
Боязнь сексуальных домогательств
Биполярное расстройство
Паническое расстройство
Описание
Что было бы, восприми Вэнь Чжао слова Вэй Усяня "Пытай меня, если кишка не тонка. И чем бесчеловечнее, тем лучше" со всей серьёзностью? Что, если бы он, как и хотел, стал демоном?
!События новеллы с соответствующими изменениями, которые повлекла за собой смерть Вэй Усяня в определенный момент в прошлом + новые линии и рассказ о его жизни после осады Луаньцзан; после основных событий новеллы!
Примечания
1-9 главы: настоящее время.
10-13 глава: 1ый флешбек.
14-33 главы: настоящее время.
34-54 главы: 2ой флешбек.
38-41 главы: Арка Безутешного феникса (главы со смертью).
55-первая половина 57 Главы: настоящее время.
вторая половина 57 главы: Кровавая Баня в Безночном Городе.
58 глава: Апофеоз: "Спокойной ночи, Арлекин" — Осада горы Луаньцзан.
59-67 — настоящее время.
68-74 — третий флешбек (жизнь после осады горы Луаньцзан; становление Богом).
74-... — настоящее время.
...
Главы постоянно редактируются (но делают это медленно и, уж простите, вразброс; порой не полностью; в общем, через правое колено, ибо нет времени на редактуру частей, все на проду уходит), тк это моя первая работа на фикбуке и оформлению очень плохо! Заранее благодарю за понимание~
тгк: https://t.me/xie_ling_hua_guan
Или: Дворец Вездесущей Владыки Линвэнь
Если у кого-то возникнет желание поддержать бедного студентика:
2200 7010 9252 2363 Тинькофф
(Всё строго по желанию и одинаково будет приятно 🫂)
Глава 50: Лис заметает следы (1).
17 марта 2024, 10:32
***
Дорожку устилают красные следы, Нити плотоядные тянутся к тебе; Беги, глупыш, беги быстрей, Крути, юли, чаруй, Лишь бы только путаница Свои нам принесла плоды.
***
Было холодно, но его всё ещё окружало тепло. Вэй Усянь в одиночестве понуро брёл в сторону лагерей ордена Юньмэн Цзян, ибо Цзян Яньли всё же утащила на "женские секретики" госпожа Цзинь, поэтому ему приходилось сейчас идти одному. Он не признавался в этом, но его всего выворачивало наизнанку из-за произошедшего. Да как они посмели так разговаривать с ним?! Упрекать в темном пути? Что за нелепость! Это ведь даже не темный путь! Дураки думают, будто им ведомы все тайны мира, его суть и истина – ха! Как бы не так! Обломитесь! Ему хотелось крушить всё, что могло бы попасться на пути. Сегодняшний день однозначно нельзя было назвать одним из самых удачных дней за его существование. Лис чуть не сожрал Лань Чжаня, доебались на ровном месте заклинатели, а сейчас его найдет негодующий Цзян Чен – и вообще будет ему "счастье"! Вей Усянь все же не удержался и пнул ни в чем не повинное дерево. То, взвизгнув, треснуло и перемололось в труху. Он скривился и двинулся дальше, не желая оставлять после себя ещё большую разруху – а то, вдруг, пристанут ещё и из-за этого. Чуткий нюх лисы – и демона, естественно – уловил признак нахождения в непосредственной близости от него одной пустой сети из всех оставшихся после ночной охоты от ордена Юньмен Цзян. Он думал, что заполнил все имеющиеся ловушки тварями, но, похоже, что не все. Губы дрогнули в намеке на шаловливую улыбку. Заклинатели предъявляли ему, что он помог ордену Юньмен Цзян захватить в свои сети всех достойных тварей. «А потом сами же и упустили наидостойнейшую!» – вставил шпильку про себя Вей Усянь. На закромах сознания показал один из своих хвостов Хули-цзин. Вей Усянь хмыкнул, когда у озорного Лиса оформилась совершенно детская идея в голове. Вообще, Вей Усянь часто ощущал прилив желания конкретно так нашкодить, но в большинстве своем он предпочитал отметать эти шаловливые порывы, дабы не провоцировать новый прилив бед. Но сейчас пришедшая в голову идейка показалась ему очень даже забавной. Собственно, почему бы и нет? Коль заклинатели отказались от своего шанса получить достойную добычу, то пусть её получит Цзян Чен! Его маленький братец заслужил награду от него – пусть тот и не узнает о получении этой самой награды. Тем более, что Вей Усянь уже чувствовал краем уха его приближение – значит, никаких проблем его маленькая шалость не доставит. На радиус в ли не было никого, поскольку заклинатели, ведомые личными возмущениями, ретировались в свои лагеря. Остались лишь он, Цзян Чен и другие адепты ордена Юньмен Цзян – но и те были так далеко... Вей Усянь замер возле призывно глядящей на него со своего места сети, предназначенной для поимки разного рода нечисти. Посмотрел, посмотрел на нее и демонстративно опустил ногу на заколдованные нити. Ловушка вмиг сработала, ощутив на себе вес чужой ступни и крупицы прикрытой многочисленными иллюзиями демонической ци. Вей Усянь ощутил, как его дёрнуло вверх, оплело по рукам и ногам и закрепило под лесным потолком головой вниз. Картинка закружилась, но очень скоро выровнялась. Он хмыкнул с притуплённым чувством озорства и принялся ждать своего братца. Прислушавшись, Вей Усянь ясно уловил, как Цзян Чен напрягся, едва раздался шелест листьев и характерный звук сработавшей ловушки; как забилось в радостном предвкушении сердце; как звонко вылетел из ножен Саньду и как ускорился его шаг. Всего пара мгновений и с мечом наперевес выскочил Цзян Чен. В грудь ему нацелилось острие лезвия Саньду, а сам Вей Усянь картинно запричитал: – Ай-яй-яй, страшный, сильный заклинатель! Прошу, пощади меня. Я хороший демон. Никого не ем, детей не обижаю, хаос не сею! Отпусти меня. Пожалуйста, пожалуйста! Ну-с, стоило всё это дело вытворить, хотя бы ради той мины на лице Цзян Чена, что вырисовалась, едва его глаза наткнулись на пойманную нечисть. Его лицо в искреннем ступоре вытянулось, а потом исказилось от возмущенного гнева: – Блять! Идиот! – от переизбытка эмоций он резким движением вонзил Саньду в землю. – Как… Как ты туда попал?! Вей Усянь изобразил невинность: – Ну… шёл, шёл да не дошёл. Цзян Чен, кто сюда эту дурацкую сеть поставил? Ты что-ли? Тот гаркнул: – Ну а кто ещё?! Не ты же! Ты прохлаждался где-то. Небось, опять все чьи-то запасы вина опустошил перед мероприятием, – он передёрнулся от мазнувшего плечи холодка и зыркнул на него. – Так ты не ответил на вопрос. Что значит: "шёл, шёл да не дошёл"? Хочешь сказать, что тёмный заклинатель да первый ученик ордена Цзян вот так взял – и попал в ловушку, которую заметит даже рядовой адепт? Вей Усянь резонно протянул: – И на старуху бывает проруха, – он поёрзал, внезапно вспомнив, что уже некоторое время пребывает без движения и любой бы живой человек от столь неудобного положения постоянно бы трепыхался. – То-то я думаю: попался. Не удивительно тогда, – Вей Усянь обворожительно улыбнулся во все тридцать два. – Раз мой маленький братец ставил, то я ничуть не удивлён, что мне не удалось заметить сеть. Я просто поражен и сражен наповал! Ты такой молодец, диди. Цзян Чен замахал на него руками, шикая: – Дурья твоя лисья башка! Ты хоть понимаешь, в каком сейчас положении?! Вей Усянь простодушно пропел: – Очень понимаю. При мне нет меча, я в абсолютной глуши, связан по рукам и ногам. Мне так страшно! Глава Ордена, Глава Ордена, прошу пощадите меня! Отпустите! У меня уже вся кровь к голове прилила! Щас мозг взорвётся, и вы лишитесь адепта. Цзян Чен буркнул: – Непутевого и очень любящего иронизировать адепта – невелика потеря, – он вернул в свою ладонь Саньду и метким движением перерубил нити сети. – Свободен, дурак. Вей Усянь танцующе перекрутился в воздухе, описав полами одежд идеальный полукруг, и плавно опустился на землю: – Спасибо, спасибо, Глава Ордена! Вы столь великодушны… Цзян Чен закатил глаза и пихнул его в плечо: – И чего ты собирался этим добиться? Специально хотел подразнить меня, да? Руку на отсечение готов дать, что ты знал, что я иду, вот и попался в сети. Хоть что ты мне говори, в жизни не поверю, будто мой Лисёныш попался в ловушку для нечисти. – Ты очень меня переоцениваешь! – Вей Усянь закрутился вокруг собственной оси и принялся дёргать Цзян Чена за тесёмки одежд, дабы позлить своего братца. – Но спасибо! Глаза Цзян Чена закатились: – Во имя Небес… Что-то у тебя слишком хорошее настроение, как я погляжу. Доволен тем скандалом, который устроил? Вей Усянь притворился, будто ему ничего не известно, и, сложив руки за спиной, поплыл с ним бок о бок: – И что же я устроил? Какой такой скандал? Цзян Чен зажмурился, покачал головой, хотел было что-то важное, напутственное сказать, потому открыл рот, и – этого следовало ожидать – споткнулся: – Блядь! – громко выругавшись, он едва ли не растянулся по лесной тропе. Вей Усянь, невольно ускакавший вперёд, также застыл. Он глянул на своего младшего братца из-за плеча, намереваясь поддразнить за такое тупое падение, но застопорился, ибо Цзян Чен начал неровно подниматься: его голова была опущена, оттого лица не было видно. Вокруг сгустилась природная темень, а сосны и дубы стали выглядеть куда более жутко – они словно наклонились к ломано поднимающемуся силуэту, делая его похожим на кого-то другого… Воспоминание наложилось на реальность, и… …И именно поэтому на Вей Усяня вновь накатил приступ неожиданной паники. Всего секунда – и Вей Усянь уже видел не Цзян Чена, а кого-то, кто принял облик Цзян Чена и теперь… идёт по его следам. Пальцы конвульсивно дрогнули, подогнулись; зубы заскрипели, клыки удлинились, дабы позволить ему ощериться и хищно зашипеть; в ладонях принялась собираться демоническая ци, готовая пронзить мозг Цзян Чена в области левого глаза. Тем временем Цзян Чен даже не догадывался о том, какие мысли обуревают его шисюна; ему было невдомёк, что прямо сейчас Вей Усяня накрыл приступ такого глубинного страха, что тот напрочь забыл, кто он такой. И Цзян Чен отнюдь не ведал о том, что Вей Усянь в этот момент легко был готов…убить его. Цзян Чен закряхтел и приковылял к нему, попутно по-дедовски сокрушаясь: – Драть твою мать и за ногу хватать! Больно... – он зашипел и схватился за щиколотку. – Откуда здесь норы?! Я подвернул ногу... – вскинув взгляд, Цзян Чен заметил, что Вей Усянь стоит без движения посреди тропы. – Ты чего стоишь? Вей Усянь прикрыл глаза и прекратил даже дышать, дабы не спровоцировать внутреннего демона, готового накинуться на беззащитного человека только из-за его запаха и... сходства с кошмаром прошлого. Но даже в таком состоянии он понимал, что молчать сейчас нельзя. Нужно ответить, ведь Цзян Чен заметит, что что-то не то; обязательно про это спросит и уже не отступит. Вей Усянь прошелестел: – Всё в порядке, – он спрятал изменившиеся руки в карманах и дёрнул плечами. – Ты, давай-ка, лучше впереди иди, – и уже куда тише добавил. – И впредь, больше за моей спиной не ходи... Цзян Чен конечно же не услышал последнюю фразу и воскликнул, не поняв первую: – А? Почему это? Вей Усянь повернулся к нему в пол-оборота и выдавил с ехидной полуулыбкой: – Подстрахую тебя, если что. А то ты, вон, падаешь на ровном месте, – он фыркнул. – Нет тут никаких нор, маленький братец. Будучи исключительным образом уязвленным и донельзя обиженным, Цзян Чен вскинул на него палец: – Ах ты зараза! Говорю же тебе, тут нора! Маленькая. Вот и подвернул я ногу. И вообще... Эй! Хватит ржать! Тут правда углубление. Иди посмотри, Фома неверующий. Вот, вот, – он замахал рукой и указал направление пальцем. – Видишь? Или у тебя уже зрение минус тысяча? Ой, – Цзян Чен усмехнулся и развёл руки. – Что это я перед тобой оправдываюсь? Я-то хотя бы в сети не попадаюсь! Вей Усянь парировал: – Ну мы ж с тобой – всё об одном. Братья как-никак. Я в сети попадаюсь, ты в норы какие-то в потёмках наступаешь. Такова уж наша участь... – он отошёл чуть в сторону и сделал приглашающий жест вперёд. – Давай. Топай. Я страхую. Цзян Чен закатил глаза и, когда проходил мимо него, пихнул Вей Усяня плечом: – Ой, да иди ты, – и гордо задрав подбородок, поплыл вперёд, нарочито важно виляя бёдрами. Несмотря на сковывающие сознание Вей Усяня остатки паники, он не смог не расхохотаться на эту демонстрацию манерности – для него не было секретом, что Цзян Чен так шутит: – Ой, какая дама у нас тут! Так бёдрами крутит, – едва слова отзвучали, в него прилетел камушек, который непременно попал бы ему в лоб, не имейся в арсенале Вей Усяня демонические и заклинательские инстинкты. – Ну-ка! – грозно шикнул на него Цзян Чен. – Позорник!.. – он подбоченился, указательным пальцем приковал внимание Вей Усяня к земле и продолжил вещать. – Глаза в пол, бесстыдник! Ты сегодня исчерпал свой лимит проказ и сарказма! Как твой Глава я говорю, что ты наказан! Придёшь сейчас и будешь стоять на коленях лицом к стене, медитируя! Что вообще такое? С заклинателями собачишься, меня подъёбываешь – где это видано? Вей Усянь послушно потупился и "виновато" пропел: – Каюсь, Глава Ордена! Как прикажете, Глава Ордена! Цзян Чен замер на секунду и захихикал, прикрыв ладонью рот: – То-то же! – и припустил вперёд, подгоняя его дергающейся вслед его движениям кисточкой на рукояти Саньду. – Пошли-ка отсюда. Хватит в этой глуши торчать, – он картинно передернулся и манерно принялся отряхивать свои рукава. – Я чувствую себя ужасно грязным! Кажется, не отмоюсь, даже если буду тысячу лет отмокать в бочке! Вей Усянь размеренно хохотнул, но смех глаз не коснулся: – Да... Не отмыться... – атмосфера вокруг него ощутимо похолодела, но Цзян Чен, приободрившийся после встречи со своим шисюном, бодро шагал впереди, как его и просили, не догадываясь о резко упавшем настроении Вей Усяня – в который раз за их разговор. – Пожалуй... мне тоже... не отмыться...***
Вей Усянь уже, наверное, пятнадцатую минуту ругался с официантом постоялого двора, в который его утащил Цзян Чен, всё-таки заметивший, что его братец сегодня особенно грустный и печальный. Хотя догадаться о дурном настроении своего шисюна ему не составило труда, ведь росли они вместе с самого детства бок о бок, будучи довольно близкими людьми; и кому, как не ему, знать, что Вей Усянь донельзя раним? Этот Лисёныш-дурачок, пусть и бахвалится на публику, принимает слова близко к сердцу и каждый косой взгляд помнит ещё несколько лет, хоть и пытается отмахиваться и делать вид, будто ему ни в коем случае не обидно. Цзян Чен хорошо помнил, как его братец каждый раз долго дулся на Лань Ванцзи, когда тот в очередной раз одаривал его своим "дружелюбием"; помнил, как тяжело переживал легко расстраивающийся Вей Усянь из-за не свершившейся прогулки или испорченного фонарика на Новый Год, который тот так долго и скрупулёзно разукрашивал! Для Цзян Чена не было секретом, что его драгоценный старший братец в последнее время чрезвычайно хмур. Он всегда мог беспрепятственно видеть – даже сквозь его широкую улыбку – каждую тональность его настроения. Мог заметить обиду, гнев, озорство, радость – в былые времена все испытываемые Вей Усянем эмоции Цзян Чену легче было прочесть, ведь тот не особо их скрывал – лишь самые сильные раны и обиды он пытался закопать глубоко-глубоко: и нельзя сказать, что таким образом он хотел выглядеть в глазах других храбрее и непоколебимей – нет; Вей Усянь не желал уделять слишком много внимания собственным обидам, ведь – Цзян Чен знал – он не ведал, как с ними справиться должным образом. В общем... Вей Усянь, его драгоценный старший братец, всегда был пылким на эмоции. На его лице, в его глазах и каждом движении неизменно искрила многогранность чувств, пронизывающих его настроение конкретно в этот миг. Но сейчас, после его возвращения, Цзян Чен был озадачен. Не было больше тех эмоций, кружащих вокруг Вей Усяня тем самым ярким потоком, который невозможно игнорировать. Теперь там царил один лишь мёртвый штиль... Но Цзян Чен знал – конечно, он знал, – что его драгоценный старший братец по-прежнему очень раним, пусть и стал во многих отношениях более черствым и холодным. Для Цзян Чена не стало трудной задачей догадаться, что его драгоценный старший братец, пусть и шутит, и сходит с ума в своей новой манере, взволнован и опечален произошедшей стычкой. Ведь его братцу не нравились конфликты, хоть тот и рвался постоянно в омут с головой, едва возможный спор зрел на горизонте. Да, Вей Усяню нравился пыл хорошей полемики, но после неё он всегда ощущал себя таким опустошённым и обессиленным, что порой становилось даже жутко – так его выматывало. И потому Цзян Чен знал, что даже если его братец сам не захочет позаботиться о себе после произошедшей ссоры – а он слышал, что кто-то сильно и обидно оскорбил его, – то он сделает это за него. Иначе и быть не может, да? И потому Цзян Чен и утащил его в противоположную сторону от лагеря, дабы помочь Вей Усяню немного развеяться. Но... чего он точно не ожидал, так это того, что его старший братец начнёт скандалить с официантом просто из-за того, что тот не смог притащить ему лишнюю пиалу тофу и... не до конца прожаренной курицы... – Поймите меня, молодой господин Вей! Я не могу принести Вам не до конца прожаренную курицу! Там же будет кровь! Вей Усянь утробно прошелестел: – Я знаю... Тащи. Блять. Мне эту. Курицу, – его глаза опасно сверкнули исподлобья. – Или я сделаю её из тебя. Официант стиснул пальцами бортик подноса: – Не надо мне тут угрожать! Н-нам.. Нам запрещено подавать не до конца готовые продукты! Если Вы желаете отведать чего-то эдакого, то идите в другое заведение. А по поводу тофу... Господин, но мы ведь принесли Вам несколько глубоких тарелок тофу! Неужели вам мало? Вей Усянь прорычал: – Какая тебе разница: мало мне или не мало? Плачу я – значит, тащи мне тофу! Цзян Чен решил, что пора вмешаться: – Так-так, Лисёныш, сбавь обороты... – взгляд, полный лютого мороза и жажды убийства, упёрся в него и заставил вздрогнуть. – Так! – от неожиданности он не сдержался и шлёпнул его по плечу. – Ты чего устроил? Скандалишь с официантом! Тебе не стыдно? Ясным языком сказали же, что не по правилам им подавать такие блюда – да и вообще, когда ты стал есть мясо с кровью? – и тебе принесли уже много тарелок тофу – которое ты, кстати, также не шибко-то раньше любил. Угомонись! – Цзян Чен повернулся к парнишке с большими от испуганного возмущения глазами и виновато поджал губы. – Примите мои извинения. Мой братец сегодня что-то не в духе и сметает все на своем пути. Совсем без тормозов, – он бросил несколько золотых слитков на стол и поднялся, утаскивая с собой Вей Усяня за шкирку. – Мы пойдём. Простите за неудобства. Парнишка залепетал: – Что вы, Глава Ордена Цзян! Не стоит... Если молодой господин Вей так хочет тофу, то я попробую поговорить с поваром.. Цзян Чен махнул рукой: – Не нужно. Ему хватит. А то в проём не влезет, – он пихнул Вей Усяня в бок и рявкнул. – А ты, ну-ка, на улицу! Ишь, бесстыжий какой. Нет бы преспокойно пить вино, кое я для тебя столь заботливо купил, а ты скандалишь, точно базарная баба! Когда ты стал таким зубастым, а, Лисёныш? Вей Усянь дёрнул уголком рта, вырвал локоть из захвата Цзян Чена и, двинувшись в сторону двери, цыкнул: – Прелестно. Вот и сиди здесь, пей вино да жри приготовленных по всем правилам куриц. Я пошёл. Цзян Чен округлил глаза и припустил за ним следом: – Эй! Меня подожди! – про себя он устало вздохнул, поняв, что задумка по подъёму настроения братцу не удалась. – Бесстыдник! Куда мчишь?!***
Они прогулочным шагом шли по ночным городским улицам в полной тишине. Вей Усянь был непривычно угрюм – даже для его нового обычного состояния, – а Цзян Чен тоже растерял весь свой позитивный настрой. Веселость как рукой смыло, и стало как-то совсем уныло и паршиво. Он буркнул: – И чего ты устроил? Надо было тебе ссору на пустом месте затеять? Вей Усянь холодно бросил: – Надо. Они не принесли мне то, что я хотел. Цзян Чен возмутился: – Но ведь тебе ясно объяснили причину! Зачем надо было вопить на всю округу? Да тебя каждая собака слышала! Какое позорище. Теперь все будут думать, будто наш орден – донельзя скандальный и любит придираться к мелочам! Вей Усянь скосил на него бесцветный взгляд и сухо заметил: – Орден и без меня с этим справляется. – Ты на что это намекаешь? – буркнул Цзян Чен. – Хочешь сказать, что я тоже скандалю как базарная баба с каждым встречным и придираюсь к мелочам? – Да. – Ну ты и сучка. – Не называй меня так, – буркнул Вей Усянь и отвернулся. – Бранись как хочешь, только... не этим словом. Цзян Чен выгнул бровь, пытливо сощуриваясь: – А что не так? Мы ж раньше какими только словами друг друга не материли. "Сучка" – самое безобидное ругательство из всего имеющегося перечня. – И всё же. – Ладно-ладно, – закатил глаза Цзян Чен и вскинул руки, капитулируя. – Не называть, так не называть, – он внимательно всмотрелся в ровное выражение идущего подле него человека. – А если не секрет. Что не так с этим ругательством? Вей Усянь уклончиво ответил, дёрнув плечами: – Просто не нравится, – брови дрогнули. – Давай закроем тему. Цзян Чен тяжело вздохнул и качнул головой: – Хорошо. Закроем, так закроем. Поговорим о чем-нибудь другом, – но несмотря на предложение "поговорить о чём-нибудь другом" никто из них не делал и малейшего поползновения в сторону завязки беседы. Оба они были погружены в некие размышления. Правда, Вей Усянь всё же стал тем, кто первым нарушил молчание: – Что тебе известно о ... Призраке Печальной Флорибунды? Цзян Чен вскинул брови: – А? Что это ты вдруг интересуешься? – Павлин затрагивал его в разговоре с шицзе. Стало интересно. Я о таком не слышал. Цзян Чен призадумался: – Ну... Ты не крутился в кругах заклинателей, когда эта тварь буйствовала, поэтому не больно-то удивительно – хотя палка о двух концах, ведь о ней болтали из каждого угла самой захудалой таверны, – он сощурился. – Что, совсем ничего не слышал? Вей Усянь поджал губы: – Мне было не до этого. – Что ж, – Цзян Чен промычал что-то нечленораздельное, возведя глаза к ночному небу. – Этот Призрак – хули-цзин ранга "свирепая". Не знаю, почему её стали называть Призраком, ведь это разная нечисть по своей природе, но да ладно. В общем, хули-цзин эта появилась относительно недавно. Стала терроризировать преимущественно большие города. Слышал, что на её счету около пятидесяти человек – внушительная цифра. На эту лису было объявлено множество ночных охот, но ни одна из них не увенчалась успехом. Смею предположить, что если бы не Аннигиляция солнца, то все заклинатели именитых орденов бросились бы на её поимку. Лишь суматоха с орденом Цишань Вень помогла ей уйти безнаказанной, – Цзян Чен замялся, формулируя продолжение. – Думаю, в скором времени, если эта лиса опять покажет свой нос, ей усы-то укоротят. Немудрено, положить стольких человек! – он покачал головой и цыкнул. – Бесстыдство! Скольких же она выебала, прежде чем на тот свет отправить... Вей Усянь внутренне весь съежился от омерзения, но заставил себя слушать: – Так почему же ее стали называть Призраком Печальной Флорибунды? – Ну... – поморщился Цзян Чен. – Лиса эта оказалась падка на суровых по своему характеру мужчин. Знаешь, "морозный" типаж у неё. При попытке выследить закономерность выявилось, что с большим наслаждением хули-цзин охотилась на хладнокровных по нраву мужчин в светлых одеждах – преимущественно, в белых. Она любила полностью выпивать у них кровь и лишала сердца. Даже души не оставляла! Все пожирала... – Цзян Чен сжал кулаки. – Тварь... Вей Усянь потупил взгляд и собрался что-то тихо спросить, но Цзян Чен продолжил: – В общем, из-за её любви к "морозным" мужчинам и распитию крови – ведь она высасывала её через шею, прокалывая кожу двумя передними клыками: точно змея, – ее назвали флорибундой. Ну... сорт роз такой. Растёт в горах, при очень низких температурах. У роз есть шипы. Вот так. Просто. Раз наша лиса прокалывает двумя клыками шеи на манер порезов от розовых шипов и падка на холодных мужчин, то прозвище для неё было очевидно. Далеко ходить не надо. – А почему... печальная? Цзян Чен пожал плечами: – Сентиментальные женщины придумали этой хули-цзин предысторию, мол, при жизни эта лиса была красавицей, но её несправедливо обидели, обесчестили и жестоким образом убили. Вот она и восстала во имя мести – поэтому и печальная; обидели, втоптали в грязь – будешь тут счастлив! – он пнул подвернувшийся под ногу камешек. – В вопросе: "почему именно хладнокровные мужчины?" мнения разделились. Одни говорили, будто бы насильником хули-цзин был представитель "холодного" типажа. Другие – что лиса страдала от неразделенной любви как раз-таки к такому суровому молодому господину, и потому после жестокой смерти возжелала хотя бы таким образом взять свое... Это неосознанное озабоченное животное бегает от одного смертного к другому, точно расчлененный лютый мертвец! Вот представь, что тебе оторвали голову. Конечно, восставший труп будет примерять на себя сотни других в надежде отыскать свою собственную. Тут лиса поступает точно так же. Пробует каждого мужчину, надеясь отыскать того самого. Вей Усянь слушал его не перебивая. Но чем больше говорил Цзян Чен, тем сильнее замирали его черты, делаясь жестче и страшнее. Его кукольные глаза стали раздирать пространство и представляли всё как наяву. Вот он снова соблазняет очередного мужчину в какой-то задрипанной подворотне, ложится под него, отдаётся; ведёт себя, будто самая толковая сучка... А потом выпивает всю кровь, душу, лишает сердца... И вот готов очередной высохший труп. Жертва Призрака Печальной Флорибунды... Вот как... Вей Усянь и помыслить не мог, что когда-нибудь он станет одной из тех знаменитых тварей, терроризирующих Цзянху. Он и представить не мог, что у него будет собственное прозвище и ранг, отличительные черты, слухи, кружащие вокруг его ипостаси, и жертвы, по которым его будут выслеживать для того, чтобы подвергнуть исполнению правила Трёх "У". По окончании рассказа Цзян Чен замолчал, а Вей Усянь рассеянно прохрипел: – Понятно... Цзян Чен внимательно всмотрелся в него и задумчиво протянул: – Ты чего? Неужто так впечатлил рассказ? Вей Усянь искоса посмотрел на него и ломко просипел: – Как ты назвал ту хули-цзин?.. – А? – не понял Цзян Чен. – А как я её назвал? Он прерывисто вздохнул и буквально заставил себя произнести: – "Это неосознанное озабоченное животное..." Цзян Чен махнул на него рукой: – Так ты из-за этого что-ли? – он насмешливо фыркнул. – Ну и назвал я эту шлюху "неосознанным озабоченным животным" – и что с того? Правда же ведь! Кто она тогда, по-твоему, после тех пятидесяти жертв, коих она изнасиловала посредством использования своих чар? Шлюха. Самая настоящая шлюха. А так как она хули-цзин – то есть, животное, – то логично будет её назвать "озабоченным животным", – Цзян Чен легко пожал плечами. – Её ранг – всего лишь какая-то свирепая. Ей пару месяцев от силы – один хвост, получается. Что она из себя представляет? По-любому даже рассудка нет! Ей удалось стольких замучить просто потому, что нам, достойным заклинателям, знающим свое дело, было не до неё. В общем. Что я хотел из этого сказать. Эта хули-цзин абсолютно точно и наверняка неадекватна – посему и "неосознанная". Всё логично.... А? Вей Усянь? Ты чего встал? Вей Усянь замер на расстоянии в несколько шагов от него с низко опущенной и с сжатыми в кулаки руками. – Лисёныш... – Цзян Чен подбежал к нему и схватил его за плечо, всерьёз испугавшись. – Ты чего?.. Кукольные глаза, казалось, смотрели сквозь него. А стоило рукам Цзян Чена лечь на его плечи, Вей Усянь отшатнулся и приобнял себя руками: – Не смей... – его тихий, ломкий голос хрипел, звуча полностью опустошенным и разбитым зеркалом, скребущимся о фарфор. – Не смей... – Что – "не смей"? – не понимал Цзян Чен. Видя такую реакцию на свои слова, он искренне не мог уразуметь, что именно такого сказал. – Почему ты... – Они не шлюхи! – болезненно вскричал Вей Усянь. Цзян Чен округлил глаза: – Что?.. – Не шлюхи... Н-не... Не "неосознанные озабоченные животные". Они несчастны, слышишь?! Думаешь, они сами рады, что им приходиться убивать именно таким способом? Много ты знаешь! Критикуешь их, обзываешь, но никак не хочешь понять! Откуда... в тебе такое пренебрежение к ним?.. Они же тоже жертвы!.. Да! Они виновны в смертях ни в чём не повинных людей!.. Н-но... Не смей говорить, будто они – животные, не заслужившие сочувствия! Чужое насилие и похоть сделала их такими! Не они решили на ровном месте, что им хочется быть лисами, питающимися энергией ян! Это... – он сделал пару шагов назад. – Это больно. Очень больно... Не смей говорить так... Цзян Чен вскинул руки и успокаивающе заговорил: – Лисёныш. Чш-ш-ш. Не кричи так. Я.. не знаю, с чего ты вдруг проникся таким сочувствием к хули-цзин... – Потому что они жертвы! – холодно рявкнул Вей Усянь, махнув на него рукой. – Они пострадали от мужчин и оказались пленниками собственной сути! А ты их обзываешь такими словами! Где твоё уважение к погибшим?! Цзян Чен сжал челюсти и медленно опустил руки: – Вей Усянь, мы говорим о хули-цзин. – Ах вот, значит, как! – Вей Усянь зашипел. – То есть, если мы говорим о хули-цзин, то стоит забыть о том, что когда-то они были людьми?! Цзян Чен не выдержал и взорвался: – Довольно, Вей Усянь! – Вей Усянь замер и умолк, когда хлесткий крик Цзян Чена будто бы прошелся по его щекам. – Довольно! Достаточно уже за сегодня ты изливал на меня свое паршивое настроение! Чтоб ты знал – у меня оно тоже не вот тебе радужное! Хватит орать на меня! Хватит! Я пытался тебя подбодрить хоть как-то после твоей стычки с заклинателями; старался не огрызаться, чтобы поддержать тебя, но ты... тебе будто бы всё равно! Знаешь, я тоже устал! С меня хватит. Доебался, блять! Хочу я звать хули-цзин шлюхами – вот и зову! Все нормальные люди понимают, что лисы – это демоны-шлюхи! Это уже аксиома и закрепленный едва ли не на страницах энциклопедий термин! Что такого, если я назову их по их профессиональному определению? И вообще, – Цзян Чен взмахнул рукавами, а Цзыдянь на пальце сверкнул. – Хочешь поорать – поори на кого-нибудь другого. Хочешь защищать этих шлюх и говорить о том, какие они... – он едко передразнил. – Несча-а-астные, то пиздуй! Найди такого же сентиментального дурака и горюй по этим погибшим, выказывая им должное уважение. Хоть святилище хули-цзин воздвигните и скажите "спасибо вам большое, к примеру, за пять убиенных дюжин, продолжайте в том же духе, вы же такие несча-а-астные"... Вей Усянь вмиг оказался подле Цзян Чена и отвесил ему размашистую пощёчину. Тот оторопело замолчал, невольно отступил на пару шагов назад и схватился за поврежденную сторону лица, во все глаза уставившись на Вей Усяня, что более не сказал и слова – лишь в последний раз смерил его пустым, ничего не выражающим болезненным взглядом и буквально растворился в темноте.***
Вей Усянь, не разбирая дороги, летел меж сосен. Там, где должно быть сердце, тянуло и кололо мёртвым холодом. Будто бы... снова его пронзили насквозь те озлобленные души и с корнем, сотканным из аорт, вырвали то, что качало кровь, а вместе с ним – и тепло. Он не сознавал – не мог бы осознать, даже если бы очень захотел, – но ему было больно. Та часть, за которую отвечал Подсознание, выла, требуя как следует прокричаться и пролить литры слёз. Но он не мог. Вей Усянь лишь чувствовал, что его будто бы разрывает на куски; заставляет, не оглядываясь на окружение и выбранное направление, переставлять ноги и мелькать неосязаемой тенью по погрузившемуся в ночь лесу. Что-то внутри него – поломанное, израненное, но всё ещё пытающееся трепыхаться – сокрушительно разбивается, обращаясь в куда более мелкие осколки. Вей Усянь точно мог понять, что в данный момент ему хочется одного: кого-нибудь убить, поглотить, посеять хаос; что-нибудь разгромить. Только бы отыскать выход тому самому хаосу, что господствовал сейчас внутри него. Он не понимал своего состояния. Не мог дать ему четкого объяснения. Лишь оглядки на того, кем Вей Усянь когда-то был, могли подсказать – хотя бы примерно, – что именно это было за чувство. Тоска. Боль. Скорбь. Обида. Каждый раз, когда его сдавливала со всех сторон реальность, ему хотелось убежать. Спрятаться. Зарыться по самые кончики ушей и хвостов в землю... или снег... Да... пожалуй, лучше в снег. Такой беленький, пушистый, пусть попервой холодный, но на деле такой уютный и теплый. В нём чувствуешь себя таким защищённым. Вей Усянь по-звериному захрипел, подпрыгнул, оттолкнулся от нескольких стволов, образовав в пространстве своей траекторией движения зигзагообразную линию, и приблизился на четыре лапы. Черные хвосты с белесыми кончиками взлетели ввысь из-за резкого приземления и, перекрутившись в воздухе, слились в один пушистый хвост, который тотчас последовал за резво скачущим лисом. Уши трепыхались на ветру, припадая к холке – они так сильно дрожали, что впору было подумать: не оторвутся ли? "Почему так сводит всё? Почему так давит? Почему места себе не могу найти? Столь сильно задели слова Цзян Чена, потому что он... словно сказал эти слова лично мне?..." Лис громко запищал и, не рассчитав скорость, не вписался в поворот, оттого заскользил по устланному мокрой листвой склону и, перекрутившись несколько раз, свалился в озеро. В обличье лиса Вей Усянь не умел плавать. Именно потому он чисто инстинктивно обернулся в воде человеком, сделал пару мощных гребков и, опершись руками о массивный валун, вылез на поверхность, сразу после возвращаясь обратно в лисье обличье и отряхиваясь...***
Он незаметной тенью вернулся в лагерь. Звучал смех и беседы адептов, которые, казалось, были взбудоражены чем-то. Будь Вей Усянь в куда более располагающем настроении, то непременно заинтересовался бы причиной их приподнятого духа, но, увы. Лис шмыгнул за угол, обернулся дымкой, слился с естественной тенью коридора, пробрался в щелку под дверью и вытянулся во весь рост. Вей Усянь по-лисьи затряс головой, силясь таким образом просушить волосы после того падения в ледяную воду – ожидаемо, у него ничего не вышло. Посему он поспешил налить полную бочку и резким хлопком по древесным стенкам заставить её за секунду нагреться. Но вопреки своему навязчивому желанию помыться и согреться, Вей Усянь не спешил раздеваться и запрыгивать в горячую ванну. Он смотрел на идущий от кромки воды пар с кукольной рассеянностью и отстраненностью и не предпринимал каких-либо действий. Невольно вскинулся взгляд, ибо периферийно тот уловил чей-то силуэт – то был Хули-цзин, что зеркалил его позу и выражение... Вот только, пожалуй, существенное различие в них было. Хули-цзин стоял, низко опустив голову и подогнув подрагивающие пальцы. Если присмотреться, то можно было заметить, что губы в детской обиде дрожали – совсем как у маленького ребёнка, готового громко заплакать. Вей Усянь неосознанно засмотрелся на него и не сразу понял, что именно привлекло его внимание. За прошедшие месяцы он уже много раз имел счастье побеседовать со своим другим Я. Посмотреть на него, познакомиться. Но сейчас... В этот миг Вей Усянь будто бы впервые его увидел, оттого и присмотрелся внимательнее. Хули-цзин был... громкий, шумный. Непосредственный. Говорливый. Вспыльчивый и до ужаса мстительный. Игривый. Непоседливый. Импульсивный. Инфантильный. Вей Усянь, казалось, только сейчас заметил это превалирующее качество в Хули-цзин. Инфантильность. В этот самый момент, стоя над источающей пар ванной, он почему-то выглядел таким... маленьким. Юным. Уязвимым. А когда Хули-цзин поднял на него полные кровавых слёз глаза, то Вей Усянь полностью уверился, что то было выражение несправедливо, глубоко обиженного мальчика. Обычно Лис вёл себя так, словно ему всё нипочём; язвил, укалывал, задирал нос – "стервочка", проще говоря. Сейчас же он был совсем не такой... Маленький мальчик. Расстроенный. Полный грусти и искренней обиды. Непонимания. Да, он в самом деле выглядел так, будто правда не мог уразуметь, почему ему сказали столько грубых слов и чем он их заслужил. И он правда не мог уяснить: почему ему так больно?.. Обидно? Когда их взгляды встретились, глаза Хули-цзин наполнились ещё большим количеством слёз, отчего его черты приобрели ещё большую детскую нежность, невинность и очаровательность. Губы задрожали сильнее, но Лис безжалостно закусил их, дабы не позволить себе разразиться плачем. Но, впрочем-то, ему это не очень помогло, ведь слёзы всё равно неудержимым потоком хлынули по белым щёчкам. Всего пара мгновений – и вот он уже стоит, ревёт, содрогаясь осиновым листом на ветру и размазывая по лицу кровь. А когда Хули-цзин произнёс следующие слова тем... ломким, тихим, по-детски ранимым, горестным, плаксивым и жалобным голосом с такой задушенностью и таким переизбытком чувств, то Вей Усянь – несмотря на свою черствость после всего произошедшего – сам чуть не заплакал: – Я... н-не... Я не шлюха... – он затрясся сильнее. – Я не хотел, что-о-обы на ме-н-ня злились, – ладошки стали утирать кровь усерднее, словно считали факт своего плача позорным. – Я не неосознанное озабоченное животное... Правда... – Лис сорвался на громкий вой с перерывом на всхлипы. – Я не тварь! – юное личико исказилось, сделавшись, по идее, совсем не красивым, но почему-то таким... по-особенному прекрасным. – Правда же?.. – всё то время, что он стоял здесь и плакал, Лис отрицал все брошенные ему оскорбления, говоря, что он не шлюха и не животное, и не тварь, но вот это выдавленное самым последним искреннее "правда же?" убеждало в том, что Хули-цзин на самом деле очень хотел бы верить во всё то, что он только что сказал. Ему нужно было стороннее подтверждение того, что он только что сказал. Вей Усянь поначалу не думал отвечать – он вообще не любил отвечать конкретно этой своей ипостаси, но... Сейчас он захотел отчего-то ему ответить. Хоть что-нибудь. Сказать: "Правда! Конечно, правда! Ты не тварь. Хороший лисенок. Маленький, хорошенький. Ты не хотел, я знаю. Ты не заслужил грубых слов. Ты тоже жертва" – а после крепко-крепко обнять. Но вместо этого он просипел: – Я... Я не знаю, – Хули-цзин глядел на него так, будто у Вей Усяня были ответы на все его вопросы; словно он был той самой "опорой", могущей закрыть его своей спиной. Утешить. Но Вей Усянь не мог. – Я... Я в самом деле... Не знаю... Мне... – горло свело судорогой протеста; не хотелось ему произносить это слово, но... – Жаль, Лисёныш. Хули-цзин – как начинают постепенно заходиться громким плачем маленькие дети – с нарастающим всхлипыванием затрясся и завыл, скрыв за ладонями перемазанное в крови лицо. – Я, правда, не знаю...***
Уже когда Вей Усянь сидел без движения на своей кровати весь умытый, но почему-то такой грязный, к нему тихо постучались. – Лисёныш, ты там? – конечно, это был Цзян Чен. В обычное время Вей Усянь бы просто-напросто фыркнул да под свой ехидный смех впустил его, ибо негоже им ходить в ссоре. Но сегодня ему не хотелось с ним разговаривать и видеться. – Лисёныш. Я знаю, что ты там. Адепты слышали, как ты купался. Вей Усянь напряг "эмпатичность" хули-цзин и отчётливо уловил, что, пока Цзян Чен не скажет ему, что хотел, не уйдёт. Потому холодно ответил: – Чем могу быть полезен? – до него по эмоциональным каналам связи донеслось, как вздрогнул Цзян Чен, но стоило отдать ему должное за смелость, ведь тот не отступил. – Пойдём. Дело есть. Понимаю, что ты уже ложишься спать, но... Вей Усянь оборвал его: – Меня это не интересует. Цзян Чен сжал зубы, но всё же заставил себя сказать ровно: – Сначала послушай, что я скажу тебе. И уже потом гони, – Вей Усянь выгнул бровь, но в ответ ничего не произнес. Благо, тому не требовалось озвучивание вопроса; простое молчание тоже было своеобразным ответом для него. – Адепт клана Яо, обследуя лес около часа назад, заметил подле озера в непосредственной близости от лагеря хули-цзин. Неудовлетворенные после облавы на горе Байфен заклинатели думают, что это была Флорибунда, и собираются начать массовую ночную охоту на неё. Вей Усянь вскинул голову: – Что? – он вмиг оказался подле двери и с громким хлопком раскрыл её. – Что ты сказал? Цзян Чен вздрогнул, от неожиданности непроизвольно испугавшись, и повторил, чуть недовольно хмурясь: – Я сказал, что адепт клана Яо видел хули-цзин в ближайшем к нам лесу. Заклинатели собираются на ночную охоту. Внутри в Вей Усяне все заледенело – хотя, казалось, куда уж больше? – и он про себя выругался: "Блядь. Попал." Цзян Чен тем временем не стал ждать, пока он придёт в себя, потому как порывисто шагнул внутрь, схватил какие-то верхние одежды Вей Усяня, накинул их на него и за запястье потащил на улицу: – Пошли! Нам не стоит оставаться в стороне! Вей Усянь прошипел, выдергивая руку из захвата и после уязвленно ее потирая: – Ага, как же. Что, не терпится отправить её на костёр? Цзян Чен махнул на него рукой: – Дурак! – видя, что Вей Усянь ни в какую не хочет идти с ним, он рявкнул. – Ну сказал я, не подумав! Что ты будешь теперь, злиться на меня за это?! Знаешь же, что я зачастую говорю жестокие слова, но на самом деле их в виду не имею или потом о них очень сильно жалею! Не стой столбом! – Цзян Чен вновь схватил его за руку и потащил к выходу на улицу. – Если мы простоим здесь, то эту твою лисичку с одним хвостом найдут и жестоко убьют! Вей Усянь шикнул: – А что, тебя теперь волнует судьба "этого неосознанного озабоченного животного", положившего пять дюжин человек? Цзян Чен искоса на него зыркнул и пробурчал: – Я всё ещё не намерен позволять ей оставаться в этом мире. Но зла ей не желаю, вот! Поможем ей уйти спокойно, Вей Усянь! Упокоим как полагается. Безболезненно. Достойно. Они же выставят её на всеобщее обозрение и сожгут без всякого сожаления! Ей будет больно, – он поджал губы и тише добавил. – Конечно, она убила много невинных людей. И смерть её жертв не была безболезненной, но... – голос его пусть и остался таким же тихим, но всё же стал куда более твердым. – Она тоже – жертва. Снаружи послышались воинственные голоса заклинателей. – Я всё это время думал над твоими словами, Лисёныш. И... решил, что ты всё же был прав. Зря я так резко сказал о хули-цзин. Вей Усянь сухо заметил, но всё-таки перестал упираться ногами в пол: – Ты и сейчас не изменил своего мнения, – он опустил взор и утробно прошелестел. – Ты по-прежнему считаешь Лис... Цзян Чен оборвал его: – Справедливости ради, весь мир заклинателей считает так же! Не удивительно, что и я невольно поддался этому мнению. Я думал и считал так долгие годы. Не проси меня поменять свою точку зрения столь кардинально за какой-то час! Пожалуй, достаточно и того, что я готов пойти этой лисе на уступки и подарить ей спокойное забвение... Дальше Цзян Чен ещё много чего говорил, пока они шли к месту сбора заклинателей, но Вей Усянь не слушал его. В груди сгущалось искреннее, животное желание, полное ледяной ярости. Пожалуй, такие эмоции он испытывал, когда пытался выбраться с горы Луаньцзан и вернуться домой. "Я не позволю подвергнуть меня забвению..." – думал Вей Усянь, твёрже ступая вперёд. – "Думаете, что легко можете объявить на меня охоту?.." – походка его приобрела куда более хищную окраску. – "Как бы не так... Это я буду охотиться на вас..." – их встретили неодобрительным свистом. Цзинь Цзысюнь даже отпустил парочку едких комментариев, но все заткнулись под твердым взглядом Цзян Чена и Цзинь Цзысюаня. – "Что ж, раз хотите побегать по лесу, продемонстрировать свои умения и знания заклинателей..." Кажется, его о чём-то спросили, а он – что-то ответил. Но Вей Усянь не запомнил, в чём заключался тот мимолетный разговор. Все его мысли занимали полные кровожадности и тёмной игривости идеи – а точнее, идея, похожая на знакомую, но все же давно после Аннигиляции Солнца забытую мантру..:"Давайте-ка поиграем..."