
Метки
Драма
Повседневность
Психология
Hurt/Comfort
Ангст
Нецензурная лексика
Неторопливое повествование
Слоуберн
Курение
Упоминания наркотиков
Смерть второстепенных персонажей
Упоминания алкоголя
Упоминания селфхарма
Разница в возрасте
Первый раз
Сексуальная неопытность
Измена
Прошлое
Психологические травмы
Элементы гета
Горе / Утрата
Домашнее насилие
Нежелательные чувства
ПРЛ
Феминистические темы и мотивы
Описание
шарлотта не верит в любовь — чарли, может, и верила, вот только девятнадцатилетняя шарлотта — нет. а потом появляется николь, и все горит рыжим пламенем, пытаясь то ли согреть ее, то ли сжечь все дотла.
Примечания
«чертово пальто не спасает от правды».
тгк со штуками по фанфику — https://t.me/goodmansbookshelf
7. a day i can't forget
15 сентября 2022, 01:12
Time changed, we're different But my mind still says redundant things, can I not think? Will you love this part of me? My lover is a day I can't forget Furthering my distance from you Realistically, I can't leave now But I'm okay as long as you keep me from going crazy Keep me from going crazy Cuco — Lover is a Day
Они доходят до машины Уилсон, и женщина открывает дверь автомобиля для Шарлотты. Джонс с трудом вползает в салон, мучается с ремнем, и Николь качает головой, вставляя металлический язычок-вилку в замок. Поправляет лямку так, чтобы она не давила на плечи или грудь Шарлотты, открывает окна и протягивает бутылку воды с задних сидений. Джонс неразборчиво благодарит и прикладывается к горлышку, игнорируя стекающую по подбородку минералку. — Так вот, — девушка вспоминает, что так и не ответила на вопрос Николь, пока та выезжает с парковочного места на дорогу, — конечно же, я не считаю себя красивой, — Шарлотта мнется, ковыряя заусенец, потому что не хочет, чтобы Уилсон приняла ее слова за попытку привлечь к себе внимание и напроситься на комплимент. Николь сосредоточенно смотрит вперед себя, и брови ее сдвигаются на переносице. — Только не начинайте разговор о том, что все мы прекрасны. Это все дерьмо. — Не буду, — просто отвечает Николь, — но ты действительно красивая, — говорит без намека на подтекст или флирт. Тема непринятия себя достаточно серьезная, чтобы отшучиваться или кокетничать, и слова Уилсон звучат искренне. Шарлотте становится жарко, и румянец на щеках горит алым пламенем — то ли из-за алкоголя, то ли из-за комплимента Николь. — Прости, если это очень личный вопрос, но что тебе не нравится в себе? — трезвая Шарлотта никогда бы на это не ответила, а сейчас Джонс тянет на откровения. — Э-э, ну, — девушка думает, насколько сильно нужно сократить ее список, — рост. Я бы хотела стать выше. Еще у меня есть ужасный шрам на коленке, да и не только там. Я часто падала с деревьев, велосипедов и вообще со всего на свете, мне кажется. У меня неженственная фигура, у других все такое плавное, красивое, а я похожа на странного пацана. О, и грудь, конечно, — Шарлотта нервно кусает губы. Она чувствует себя настолько уязвимо перед Николь, делясь переживаниями, что хочется спрятаться. — У меня минусовой размер. Чувство благодарности и нежности затапливает Николь, и она очень хочет сказать, что ценит честность и открытость Шарлотты, но вместо этого она кладет левую руку на тыльную сторону ладони Джонс. Шарлотте становится хорошо до неприличия — Николь такая теплая. — Ты слишком самокритична, — говорит Уилсон, — мы часто видим недостатки там, где их нет. В обществе, которое зарабатывает на твоих сомнениях в себе, любить себя — это акт протеста. Надо постараться принять тот факт, что ты — это ты, и ты уже совершенна по определению со всем тем, что ты описала. Потому что я не вижу ничего плохого ни в шрамах, ни в твоем росте, ни в угловатости, ни в размере груди. И я уверена, что остальные считают так же, — Шарлотте глубоко наплевать, что там считают остальные, поскольку Николь действительно считает ее красивой, и это самое главное. — Люди такие разные, и в этой самой непохожести друг на друга вся прелесть. Да и к тому же, мисс Джонс, — Николь делает паузу, улыбаясь и убирая руку. Шарлотта подавляет разочарованный вдох, — как минимум, Синди Коллинз считает вас привлекательной. — Если бы я знала вас чуточку хуже, я бы сказала, что слышу ревнивые нотки в вашем тоне, — смеется Шарлотта, — но не переживайте, у меня, походу, никогда не будет секса. Видимо, это мой крест, — Николь замирает, чтобы кинуть быстрый заинтересованный взгляд на Джонс, однако спустя мгновение женщина снова отвлекается на дорогу. — Какое облегчение, — иронизирует Николь, — целибат — это замечательно. Оставшееся до дома время они едут в тишине, погружённые в свои мысли. Шарлотта думает над тем, как бы повежливее пригласить Николь зайти, убрала ли она беспорядок и есть ли в холодильнике хоть какая-то еда. Джонс не замечает, как засыпает, прислонив голову к стеклу, а просыпается лишь тогда, когда Николь осторожно кладет руку на ее плечо. Короткий сон помогает протрезветь еще сильнее, и сейчас Шарлотта оценивает свое состояние на шесть из десяти. Джонс открывает глаза и хлопает ресницами, пытаясь понять, где она находится. — Мы на месте, — отвечает Николь, глядя на растерянный вид девушки. — Выбынехотелизайтикомне? — на одном дыхании выпаливает Шарлотта, уже готовясь встретиться с отказом, но вместо этого Николь склоняет голову вбок, лукаво произнося: — Почему бы и нет? Шоколад же у тебя найдется? В квартире темно, Шарлотта снимает обувь, нажимая носком на задники кроссовок, долго пытается попасть рукой по выключателю и с некоторой периодичностью заваливается в разные стороны. Николь же снимает пальто бережно и аккуратно, вешает его на крючок и поддерживает Джонс под локоть. Женщина осматривается: квартира небольшая, но довольно уютная, даже ничего не разбросано по полу. Пока Николь идет мыть руки, Шарлотта шарится по полкам и холодильнику, пытаясь отыскать хотя бы нечто отдаленно похожее на конфеты, и в итоге находит полную пачку имбирного печенья. Ставит чайник и кидает заварку в необычные кружки, чуть не разбивает тарелку и нос. Николь к этому времени стоит, оперевшись о дверной косяк, и наблюдает за хаотичными движениями Шарлотты. При свете платье нежно струится черными слоями ткани, и Джонс сглатывает, стараясь не думать о том, что находится под ним. — Если тебя настолько смущает мой внешний вид, можешь дать мне какие-нибудь штаны и футболку. Только не с черепами, — поддразнивает Николь, и Шарлотта отворачивается к кухонному гарнитуру, имитируя бурную деятельность. — Вся одежда в шкафу в вашем распоряжении. И нет, ничего меня не смущает! Вы же не голая стоите, — чайная ложка звенит о края посуды слишком звонко, и стекло, кажется, вот-вот треснет от настойчивых махинаций Джонс. Шарлотта буквально видит затылком, как Николь усмехается. — Мне раздеться? — Да что вы вообще… — возмущенно бормочет девушка, но Уилсон уже не слышит этого, так как исчезает в другой комнате. И когда Николь снова появляется на кухне, на этот раз облаченная в растянутую оранжевую футболку и клетчатые пижамные штаны Шарлотты, Джонс практически выливает на себя кипяток. Потому что, боже правый, Николь в платье — это один уровень, а в домашней одежде Шарлотты — какой-то нереальный, совершенно другой. Джонс старается не думать о том, что так бы могло быть всегда: ночные посиделки в крохотной прокуренной комнате с открытым окном, домашняя Николь, пар, исходящий от горячего чая и они. Они — вечные, влюбленные, оголенные нервы, две стихии, у которых в запасе — вся вечность, если не больше. Они, говорящие о насущном и пустяковом, они, спящие в одной кровати, они, существующие вместе, а не по отдельности. И Шарлотта сидит на стуле, закинув ногу на ногу и заслонив лицо волосами, и какая-то отвратительно-сладкая боль пульсирует по венам, побуждая то ли расплакаться, то ли засмеяться. Шарлотта привыкает к мысли, что так и не сможет выкроить, не сможет урвать себе свой кусочек счастья, и с каким-то мазохистским наслаждением смакует представления о том, как бы сложились обстоятельства в параллельной вселенной, где Николь любит Шарлотту, где все живы и не танцуют по осколкам разбившихся звезд. Николь и Шарлотта, Н + Ш, простая арифметика чувств. Н и Ш — это Неудачная Шутка, это Новые Шрамы, это Никаких Шансов. Если в имени Николь столько же букв, как и в слове «любовь», то у Шарлотты литер хватает на существительное «отчаяние». Джонс тошнит от подобной математики и лезущей в голову бессмыслицы, и она кусает внутреннюю сторону щеки. Уилсон садится напротив девушки, берет со стола кружку и дует на чай, пытаясь угадать, о чем думает смурная Джонс. — Хочешь, побуду твоим психологом или слушателем? — Шарлотта выползает на берег из океана неутешительного анализа, смотрит на Николь долго, настойчиво, и Уилсон на секунду становится страшно от тяжести этого взгляда. Разве можно в девятнадцать лет наблюдать так безнадежно-убийственно? — Чарли? И у Шарлотты срывает стоп-кран, а слезы начинают непроизвольно течь с интенсивностью сентябрьского ливня. Одно-единственное слово, обращение, которое было дозволено только отцу, незакрытый гештальт, похороненный заживо ребенок, то, что нельзя произносить ни осмысленно, ни всуе, заставляет Шарлотту вцепиться в волосы и закрыть глаза. И у Джонс нет никаких сил и желания — господи, куда же оно так некстати подевалось? — наорать на Николь, не своим голосом закричать, мол, да что вы вообще себе, блять, позволяете, где вы эту Чарли-то во мне, сука, нашли, почему, почему, почему вы из раза в раз бьете по больному? Разве это так приятно — рушить мое деланное хладнокровие, напускную ненависть — то, что держало все это время меня на плаву? Николь пугается, отставляет кружку с чаем в сторону, садится перед Шарлоттой на корточки, несдержанно перехватывая сжатую руку Джонс и переплетая их дрожащие пальцы. — З-зачем вы так со мной? — задыхается Шарлотта-Чарли даже не пытаясь высвободиться, и Николь находится в замешательстве человека, которому только что сообщили о последней стадии рака. Что она сказала не так, чем довела Шарлотту до предела, где заставила его переступить? — Мне же больно, — звучит слишком по-детски разочарованно, и Николь впервые не находит, что ответить. — Уходите, пожалуйста. — Не уйду, — твердость в тоне Уилсон сливается с предельной мягкостью, ведь это «не уйду» означает «я буду рядом с тобой». Шарлотте хочется выть раненым зверем, поскольку сейчас Николь стерла последнюю возможность отстраниться и сделать вид, будто бы ничего не было. Она уничтожила любые пути отступления, и Шарлотта, привыкшая справляться со своими истериками самостоятельно, хочет задушить рвущееся желание довериться. Джонс стискивает пальцы Николь изо всех сил, словно они способны удержать ее от падения в пропасть, и перестает препятствовать рыданиям. Николь судорожно сглатывает, и внутри нее рвутся провода, а самолеты врезаются в здания. Железная Шарлотта плавится и обжигает раскаленными слезами свои скулы и сердце Николь. Железная Шарлотта закаляла сталь характера и все равно проиграла. — Мне не нужна ваша жалость, — Джонс порывается встать, расцепляет их пальцы и делает несколько глотков чая, чтобы успокоиться. Николь поднимается, молча наблюдая за этой картиной, и когда Шарлотта садится на край стола, не прекращая беззвучно плакать, Николь обнимает ее — за шею, по-настоящему — не придерживает пьяную Джонс, а обвивает руками, заставляя ломаное тело девушки расслабиться и обмякнуть. Запах парфюма Николь — древесина, кофе и бергамот — даруют ощущение дома и спокойствия. Шарлотта не обнимает женщину в ответ, так и продолжает стоять камнем, опуская острый подбородок на чужое плечо. Если бы сейчас Джонс неожиданно призналась в любви, Николь, наверное, оттолкнула бы ее и больше никогда не приблизилась. — Каждому необходимо, чтобы его иногда пожалели. В этом нет ничего стыдного. — шепчет Николь, и Шарлотта хочет возразить, но Уилсон не дает ей этого сделать, — самые сильные на свете люди тоже плачут. Без друзей, соратников и возлюбленных можно существовать — с большим трудом, конечно, но можно, а вот жить не получается, Чарли, — Шарлотта морщится от такого обращения, но ничего не говорит. Из уст Николь оно звучит непозволительно приятно, хоть и болезненно. — Ты можешь нести все это в одиночку, на своей спине, но в конечном итоге сломаешься. Не потому, что слабая, а потому что груз слишком велик, понимаешь? Если делить его с кем-то, дышать становится проще. Дай мне шанс, пожалуйста. Я хочу тебе помочь, — Шарлотта шмыгает носом, а затем едва слышно отвечает: — Я уже, — и это даже не похоже на подписание смертного приговора. Ведь если бы Джонс не дала бы Николь шанс, разве стояли бы они на крыше небоскреба, разве говорила бы Шарлотта, что «Соня стоящая героиня», разве предложила бы, в конце концов, остаться? Николь осторожно гладит девушку по спине, словно котенка, готового в любой момент зашипеть. — Возвращайся в литературный клуб. Без тебя там все не так, — и, черт возьми, Шарлотта не смеет ослушаться. Николь ведь ее практически ручной сделала, а стоило всего-то уделить ей немного внимания, и все, Джонс позорно поплыла. Даже на мерзкое «Чарли» начала откликаться, не поставила табу на это имя. Сказала: «уходите», а Николь взяла и не послушалась, и Шарлотта даже не стала ее убеждать. — Я до последнего думала, что ты все-таки изменишь свое решение и придешь. Я ждала тебя, — признание срывается с губ Николь крайне тихо, но Шарлотта слышит каждое слово. Слышит и не смеет поверить своим ушам — может, это все проделки помутненного сознания? Неужели Джонс хоть сколько-нибудь интересна и***
В без двадцати пять телефон Николь взрывается входящим звонком. Шарлотта молниеносно открывает глаза, пытаясь понять, что происходит, и обнаруживает то, что ее голова лежит практически на груди Николь. «О господи, блять», — стремительно проносится в мыслях, и девушка скомкано извиняется, вставая с постели и шлепая босыми ногами по полу. — Ответьте, наверняка там что-то важное, — сипло говорит Шарлотта, но Николь лишь выключает телефон — даже не переводит его на беззвучный — и громко вздыхает. Конечно же, звонил Фрэнк — пьяный, злой и расстроенный, и у сонной Николь нет никакого желания выслушивать нетрезвые тирады. — Ты курить? Накинь сверху плед, — Шарлотта кивает, а Николь устраивается поудобнее, намереваясь спать дальше. За прошедшее время Джонс успела позабыть, каково это — ощущать на себе чужую заботу, сквозящую в простых жестах и фразах. Николь, видимо, просыпалась, потому что пустые кружки с чаем оказываются вымыты, а из пепельницы пропадают все бычки, и сама она блестит белой, словно только что купленной керамикой. За одной сигаретой следует другая, и Шарлотта чувствует себя частным следопытом: Николь не отвечает на сообщение мужа — хотя, может быть, женщина сделала это, пока Джонс спала — и выключает телефон, оставив звонок проигнорированным. Далеко не факт, что эти вещи взаимосвязаны, однако появляется ощущение, будто брак Николь не такой уж и идеальный — чего стоят рассуждения Уилсон о «живом организме». И это явно не то, чему стоит радоваться, потому что для любого нормального человека главное — чтобы его любимый был счастлив, а с ним или без — неважно, но Шарлотта неисправимая идиотка. Ей хочется самого лучшего для Николь, а еще она ревнует. И, разумеется, Джонс до вывороченных внутренностей желает оказаться на месте Фрэнка. Превзойти его. Сдувать с Николь пылинки. Уснуть больше не получается: у Шарлотты всегда так — стоит ей только выпить водки, как минимального количества сна хватает на то, чтобы вновь почувствовать себя бодрой и полной сил. Джонс накидывает куртку прямо на пижаму, выходит на улицу и садится на ближайшую лавочку, доставая телефон. Она спрашивает у Пенни, как дела, присылает той одну из своих любимых песен и, немного погодя, набирает: «знаешь, кто у меня в гостях? миссис уилсон!». Пенни, наверное, жутко обрадуется этой новости и завалит Шарлотту вопросами, а Шарлотта ответит, что это громадный секрет и никто кроме девочки не должен об этом знать. Шарлотта блуждает по улицам, глядя на то, как рассвет прокрадывается на небесное полотно, смотрит на вывески магазинов и ресторанов и останавливается возле круглосуточного кафе, которое выглядит теплым и уютным внутри. Джонс садится за столик, ловит на себе непонимающий взгляд официантки — пижамные штаны Шарлотты привлекают к себе много внимания — и заказывает пряный латте. Пол в помещении кафельный и похож на шахматную доску, стены увешаны многочисленными картинами в стиле pop art, диван с подушками, на котором сидит Шарлотта, расположен прямо возле окна, и Джонс здесь нравится. Она пьет кофе большими глотками, размышляя о том, что взять Николь на завтрак. Может быть, сегодня даже будет хороший день. — Можете положить мне с собой два миндальных круассана, улитку с карамелью и орехами и ягодную тарталетку? — спрашивает Шарлотта, понимая, что после этого придется здорово сэкономить на сигаретах. Но это ничего страшного, оно того стоит — Джонс в этом ни капельки не сомневается. Возвращается Шарлотта домой в половину восьмого, довольная и приободренная. Николь все еще спит, и Джонс ведет себя максимально тихо, дабы случайно не потревожить чужой сон. Она тянется к коробке, спрятанной под кроватью, и кончики пальцев леденеют. Шарлотта приходит к монстру сама, поглаживает картон и вдыхает запах пыли и прошлого. Старый Polaroid и бумага для фотографий оказываются в руках, и Джонс задвигает коробку назад, чтобы случайно не наткнуться на запечатленное лицо отца. Для этого пока слишком рано — может быть, когда-нибудь у Шарлотты хватит духа на то, чтобы встретиться со своей болью один на один, но точно не сейчас. Батарейка в кассете фотоаппарата еще есть, и Джонс отходит на несколько шагов назад, чтобы сделать снимок расслабленной Николь с разметанными по подушке волосами. — Что за фотосессии с утра пораньше? Я бы хоть позу приняла, — улыбается, и застигнутая врасплох Шарлотта ойкает от неожиданности. Ну, надо же, попалась. И никак не выкрутишься даже. — Я себе на память. Глупая привычка из прошлого, — отвечает честно Чарли, виновато опуская камеру на пол и поспешно убирая фотокарточку в карман. В конце концов, однажды наступает тот момент, когда яркие снимки — это все, что остается после людей, можно лишь хранить их в старом альбоме, носить в кошельке или где-то в области сердца, — вы будете еще спать или пойдем завтракать? У меня даже есть еда. Николь потягивается, как кошка, издает неопределенное «мгм» и садится на кровати. — Ох, ну если даже еда есть… Мне бы по-хорошему сейчас домой, — Шарлотта обидчиво поджимает губы, но ничего не говорит. Глупая надежда на то, что Николь останется здесь подольше, потухает слишком быстро и насильственно. — Надо переодеться. — У меня есть безразмерные черные брюки и синяя рубашка. Достаточно официально? — Фрэнк будет не в восторге от того, что я вернулась в чужой одежде, — Шарлотта хочет выкрикнуть: «Да блять, от чего он вообще в восторге?!», но давит рвущийся наружу импульс, не давая ему выхода. — Хотя, скорее всего, он даже ничего не поймет. Для него каждая моя вещь — одинаковая, он в них совершенно не разбирается… Как-то не очень звучит, да? Я словно уезжаю от любовницы, — Шарлотта молчит, разворачиваясь в сторону кухни и оставляя Николь одну. Пусть принимает любое решение, Джонс наплевать: ее ждет вкусная выпечка и растворимый кофе. Это чертова жизнь Николь, ее муж и, соответственно, последствия своих действий расхлебывать тоже ей. Шарлотта без инициативы жует круассан — в другой ситуации он бы показался ей невероятно мягким и хрустящим в то же время — словом, идеальным, но сейчас лишний кусок просто не лезет в горло. Еще и кофе кажется более мерзким, чем обычно. Penny: Доброе утро! Песня мне очень понравилась!!! Скучаю по тебе и Томасу и Саше и миссис Уилсон и мистеру Гудману и книжному магазину. Рада что миссис Уилсон за тобой присматривает. Пожалуйста не обижайся на нее и ни на кого не обижайся. <З Шарлотта улыбается кончиками губ, глядя на сообщение от младшей сестры. charlotte jones: я тоже очень по тебе скучаю. если надумаешь избежать поездки к бабушке с дедушкой — пиши, у меня тут никакой брюссельской капусты. только сладости! Penny: Я попрошу маму и мы договоримся о следующей поездке. Хорошего дня!!! Передавай миссис Уилсон привет!!! Николь заглядывает на кухню в брюках и рубашке Шарлотты, и Джонс мысленно радуется этому, потому что теперь они смогут выкрасть чуть больше времени. — На вас все вещи выглядят лучше, чем на мне. Так нечестно, — притворно сокрушается Шарлотта, вызывая у Николь беззлобную усмешку, — и еще вам привет от Пенни. — Мисс Джонс, где вы научились так профессионально льстить? Я хочу записаться туда на курсы, — и, немного погодя, добавляет, — передай Пенни мои пожелания всего самого-самого хорошего. Она чудесная, — Николь садится рядом с Шарлоттой, хватаясь за ручку белой чашки и делая глоток чего-то отдаленно похожего на кофе. — Какой прекрасный напиток, — Джонс прыскает, глядя на то, как Николь старается не поморщиться. — Похоже, вам не нужны никакие курсы, миссис Уилсон, вы и без них неплохо справляетесь. Попробуйте лучше ягодную тарталетку, она выглядит аппетитно. — Во-первых, спасибо. Во-вторых, когда ты успела ограбить кондитерскую? И, в-третьих, можно просто «Николь», — Шарлотта становится ужасно довольной, потому что последние границы официальности треснули и рухнули. — Ха-ха-ха, как скажешь, Никки, — у Николь от возмущения глаза ползут на лоб, и Шарлотта громко смеется, обнажая белые зубы. — Ну, это уже чересчур. — Мне нужно оправдывать звание вашей… то есть, твоей любовницы, — и Николь заражается этой крышесносящей энергией Чарли, непринужденно смеясь вместе с девушкой. Они завтракают в дружелюбной атмосфере, и на небе не проплывает ни облачка, и у Шарлотты на душе становится так легко, словно в ее жизни никогда не существовали проблемы. В дверь раздается звонок, и Джонс подскакивает на месте, размышляя, кого могло принести в такую рань. За порогом оказывается Томас: он бегло здоровается и без лишних прелюдий заходит в квартиру, готовясь вывалить на Шарлотту нечто невероятно важное, по его мнению. — Как погуляли вчера, Ло? Короче, Саша не выходит на связь, да и Синди тоже, и ситуация вообще не супер! Ты прости, что я пришел без предупреждения, но у меня шалят нервы, это просто кошмар какой-то! — Шарлотта хочет сказать, что Томас ну вообще не вовремя, но Олсен не дает вставить ей и слова, — Саша же не пьет, да? Тогда с ней, наверное, что-то случилось, раз она не отвечает на телефон, но я думать об этом не хочу! Давай позвоним в полицию? — Погоди, погоди, — Шарлотта собирает мысли воедино, пытаясь побороть собственное беспокойство и желание рассказать Томасу всю правду, — мы вчера поздно ушли, наверняка они сейчас спят без задних ног. Я попросила Синди, чтобы она проводила Сашу, так что все ок. И, если тебя это слегка присмирит, у Синди всегда под рукой перцовка, — Томас садится на пол, переводя дыхание и вытирая пот рукавом. — Не подумай, что я не рада тебя видеть, — от такого заявления Олсен начинает удивленно таращится, потому что сказанные Шарлоттой слова звучат вовсе не в ее стиле, — но я сейчас, ну… не одна, — Томас снова вскакивает на ноги, пытаясь из коридора рассмотреть, кто сидит в других комнатах. Шарлотте очень не хочется объяснять, что забыла у нее Николь, потому она спешно разворачивает друга обратно к двери. — Herregud, Ло, познакомь нас! — Да не буду я вас знакомить, давай, топай отсюда, встретимся на работе. Однако в этот момент раздаются шаги, и в коридоре появляется Николь. Шарлотта готова застонать от такого неудачного стечения обстоятельств. — Томас? — недоуменно спрашивает женщина, и Томас разворачивается, переводя ошарашенный взгляд с Николь на Джонс. — Все хорошо? — Э-э… Вы… Ну, то есть… — Чарли звонко хлопает себя по лбу, покрываясь румянцем, пока Николь сохраняет полнейшее спокойствие, словно все так и должно быть. — Я в порядке… наверное. Вам идет, ну… Одежда Ло, — Шарлотта готова дать Томасу премию за самый тупой и неуместный комплимент, а Николь терпеливо улыбается. — А тебе идет выглядеть шокированным. Мне, наверное, пора. Уверена, что Чарли ответит на все твои вопросы, — Николь надевает пальто, благодарит Шарлотту и крепко ее обнимает, после чего поднимает сумку с пола, вежливо прощаясь с Томасом и скрываясь за дверью. В квартире повисает гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. — ЧТО. ЗА. ПИЗДЕЦ. — взрывается первым Томас, активно жестикулируя, — ты говорила, что миссис Уилсон тебе неприятна! Что она тебе не нравится! Я думал, что ты мне доверяешь, а тут случайным образом выясняется, что ты с ней спишь! Она красивая и все такое, но, черт возьми, Ло! — Да что ты, блять, орешь на меня! Не трахаюсь я с Николь! Она просто забрала меня из бара, а я предложила ей остаться! — Томас смотрит на Шарлотту с нескрываемым скептицизмом, и девушке хочется скинуть его взгляд с себя, — мы друзья, окей? Она замужняя женщина! Она замужняя женщина, а у меня, блять, никаких шансов! — Она тебе нравится, — утверждает Томас, и Шарлотта вздыхает, опускаясь на пол рядом с ним. Наверное, все-таки пришло время выдавить из себя признание. — Прости, что вспылил, я просто удивился. Мне жаль. И Шарлотта даже не знает, как расценивать это «мне жаль». Томасу жаль, что он так разнервничался или жаль, что выбор Джонс пал на человека, с которым точно ничего не выйдет? Девушка хмыкает, опуская голову на плечо Олсена, и тот замирает. — Я люблю ее, — слова срываются слишком просто и слишком тяжело одновременно, — блять, как же я влипла. И Томас обнадеживающе улыбается, словно будет с Шарлоттой, несмотря ни на что. — Все будет хорошо.***
Стоя возле прилавка, Джонс не может сосредоточиться на своей работе, периодически проваливаясь то в сегодняшнюю ночь, проведенную вместе с Николь, то в размышления о предстоящей встрече с Сашей. Шарлотта заставляет себя не проверять телефон ежесекундно, потому что Томас уже начинает на нее странно поглядывать, да и сама девушка бесится от назойливой мысли о том, что ей могла написать Николь. Когда мистер Гудман заходит в магазин, Шарлотта не сразу признает в исхудавшем, неожиданно скрюченном старике Гарольда: его глаза, обычно цепкие и пронзительные, кажутся сейчас слегка помутненными, а сам он — маленьким и нелепым. Джонс становится стыдно от того, что за все это время она ни разу не поинтересовалась, как дела у его жены, да и, в принципе, как он сам, но нужность этого будто бы отпадает, потому что при виде мистера Гудмана становится ясно — все не очень хорошо. Старик улыбается, пряча руки в карманах узорчатого пальто, и Шарлотта приветственно кивает головой, а Томас отвлекается от поливки растений и привычно машет. «Вам каркаде с четырьмя ложками сахара?», — спрашивает Олсен, выучив за время работы в магазине предпочтения мистера Гудмана наизусть, и тот отвечает: «Верно, верно, помнишь ведь, не забыл еще». Спустя десять минут Гарольд сановито восседает на диване, закинув ногу на ногу и сербая чай. — Я, значит, с новостью, — загадочно начинает, дожидаясь, пока на лицах присутствующих загорится немой вопрос, — пиццерия, которая с нами соседствует, разорилась, — Шарлотта хочет ответить нечто вроде: «оно и к лучшему, еда у них просто ужасная», — и, собственно, помещение освободилось. Я уже некоторое время веду переговоры с ее владельцем, и он согласен уступить нам пространство по более низкой цене, да, весьма и весьма приятной. Наш книжный расширяется, значит, эхех, завоевывает новые территории, так сказать. Всех поздравляю. — Вау, это просто супер! Будет больше новых секций и пространства для литературного клуба, и растений можно новых купить! — Томас радостно хлопает в ладоши, однако Шарлотта не разделяет его энтузиазма. — Это очень затратная идея. Мы, конечно, не уходим в минус и получаем прибыль с проданного, но это место не настолько популярное, чтобы строить такие грандиозные планы. Правда, мистер Гудман, подумайте, а что, если это приведет к тому, что и наш книжный тоже, ну… — старик поднимает ладонь, тормозя подобным жестом Шарлотту. — Я польщен, что вы так печетесь о магазине, мисс Джонс. Неравнодушные молодые люди сделают мир лучше, это точно, доверьтесь мне. Но у меня все схвачено, — в словах мистера Гудмана читается столько уверенности, что Шарлотте остается лишь пожать плечами. — Ладно… С неожиданным праздником, получается. — говорит она, предвкушая сильные перемены не только в жизни книжного. Как оказывается впоследствии, предчувствие не обмануло.